Система вещей в антропологической перспективе




ИмеСистема вещей в антропологической перспективе
страница13/24
Дата на преобразуване09.02.2013
Размер3.88 Mb.
ТипМонография
източникhttp://www.asu.ru/files/documents/00002831.doc
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   24
свое чужое, каковым для мужчины является женщина, для благонадежного обывателя сосед-иммигрант или для рекламного героя его бестолковый двойник. Впрочем, мы уже обращали внимание на тот факт, что за фасадом официозной лексики «политкорректности» и «толерантности» часто скрывается очевидный расизм, сексизм или даже фашизм. Ведь, как пишет С. Жижек, на деле «либеральная «терпимость» мирится с фольклорным Другим, лишенным своей сущности (подобно множеству «национальных кухонь» в современном мегаполисе); однако любой «реальный» Другой тотчас осуждается за свой «фундаментализм», поскольку суть Другого заключается в регулировании его наслаждения, то есть «реальный Другой» всегда по определению является «патриархальным» и «насильственным» и никогда не бывает Другим вековой мудрости и милых обычаев. Возникает соблазн обратиться здесь к предложенному Маркузе понятию «репрессивная толерантность», представив его как терпимость к Другому в его стерилизованной, мягкой форме, которая отвергает измерение Реального наслаждения Другого» [80, с. 88–89].

Таким именно образом в голливудских фильмах можно видеть все возможное фольклорное разнообразии лиц, национальных кухонь или боевых стилей, но все это не способно создать атмосферу политкорректной идиллии даже внутри одного отдельно взятого сюжета, ибо другим необходимым его ингредиентом являются угрозы со стороны именно того самого «реального» существования «Другого», которое подается как «исламский терроризм», «северокорейская военщина», «русская мафия» и т. п.

Даже сублимация проблемы Другого в линию половых взаимоотношений никак не решает этого затруднения, поскольку символическая редакция образа женщины подается здесь в худшем случае как явление космического или просто потустороннего монстра35, а в лучшем – как модернизированный вариант все того же маскулинного стереотипа «Kinder, Kirche, Küche» (сюда обычно добавляются еще карьера, удачное замужество и т.п.).

Потому прав С. Жижек, определяющий в итоге сам принцип мультикультурализма как «расизм с определенного расстояния»:

Иными словами, мультикультурализм – это дезавуированная, превращенная самореференциальная форма расизма… он «уважает» идентичность Другого, рассматривая Другого как замкнутое «подлинное» сообщество, по отношению к которому он, мультикультуралист, поддерживает дистанцию, отражающую его привилегированную всеобщую позицию. Мультикультурализм – это расизм, который освобождается от всякого положительного содержания (мультикультуралист – это не открытый расист, он не противопоставляет Другому особенные ценности своей культуры), но тем не менее сохраняет эту позицию как привилегированное пустое место всеобщности, с которого он может давать оценку совершенно иным особым культурам – уважение мультикультуралиста к особости Другого и есть форма утверждения собственного превосходства [80, с. 110].


2.2.4. Травматическое ядро структур официальной мифологии


Но, наконец, возникает резонный вопрос: чем считать эту бинарную структуру ядра голливудских мифов (включающую в себя не только ложный идеологический выбор из двух одинаково фантазматичных вариантов, но и некое «реальное» противоречие, как в случае с амбивалентностью статуса Другого) – симптомом реального травматического опыта субъективности, коммуникации, социального познания или выверенной моделью всякой идеологической оппозиции? Что вообще, в случае неудовлетворительного ответа, можно назвать Реальным американского киномифа? Для того чтобы разрешить это недоумение, можно вспомнить известный пример из «Структурной антропологии» Леви-Стросса, который Жижек, кстати, воспроизводит в процессе анализа фильма «Матрица». Дело касается пространственной структуры внутри селений племени виннебаго:

Это племя подразделяется на две подгруппы – «те, кто сверху» и «те, кто снизу». Когда просят кого-либо из племени нарисовать на листе бумаги или начертать на песке план поселения (пространственное размещение хижин), получают два различных ответа в зависимости от принадлежности к подгруппе. Та и другая подгруппа воспринимают свою деревню в виде круга. Но для одной подгруппы внутри этого круга помещается другой круг центральных построек, то есть на плане это выглядит как две концентрические окружности. Другая подгруппа расчленяет окружность надвое четкой линией. Другими словами, член первой подгруппы (назовем ее «консервативно-корпоративной») воспринимает план деревни в виде кольца домов, более или менее симметрично расположенных вокруг центрального храма, а член второй («революционно-антагонистической») воспринимает ее как два скопления домов, разделенных невидимой границей. Леви-Стросс, комментируя этот пример, подчеркивает, что он не должен привести нас к культур-релятивизму, в соответствии с которым восприятие социального пространства зависит от принадлежности наблюдателя к определенной группе. Расщепление на разные восприятия предполагает скрытую референцию к некоей константе – не объективной актуальной диспозиции строений, но травматическому стержню, фундаментальному антагонизму, который жители деревни не способны были символизировать, осваивать, адаптировать. Два разных восприятия при составлении плана – это всего лишь две взаимоисключающие попытки справиться с этим травмирующим антагонизмом, залечить раны через сбалансированную символическую структуру [83, с. 93].

Таким образом, при допущении, что Реальное здесь – это «не окружающие предметы, а травматический стержень социального антагонизма, который искажает взгляд членов племени на антагонизм, актуальный в их сегодняшней жизни» [83, с. 94], проблема для Леви-Стросса и для Жижека сводится к поиску общего для альтернативных картин мира символического маркера. Это принятое по умолчанию «верхними» и «нижними» жителями – пустое означающее, фиксирующее саму социальную данность, но не ее качество, Леви-Стросс называет «ноль-институцией». Экстраполируя эту ситуацию в область современного политического, культурного и полового антагонизма, Жижек далее спрашивает:

Что, если половое различие является в конечном итоге своего рода ноль-институцией социального расщепления человечества, минимальным ноль-различием, расщеплением, которое, прежде чем сигнализировать о каком бы то ни было социальном различии, сигнализирует само это различие как таковое? В таком случае борьба за гегемонию опять-таки является борьбой за то, как это ноль-различие будет сверхдетерминировано другими частными социальными различиями [83, с. 94].

Совершенно аналогичный симптом (в лакановском смысле – как выражение внутреннего сопротивления, непереводимое аутентично во внешнюю форму: «симптом – это изнанка дискурса» [131, с. 452]) мы встречаем и в символической структуре рекламно-кинематографической мифологии. Неважно, как именно описываются и оцениваются символические парафразы этого «верха» и «низа», какая идеологическая борьба ведется за то, чтобы нарезать на этот травматический стержень необходимые значения. Важно только само исходное противоречие.

Не следует также серьезно учитывать подчеркнутую пародийность господствующей модели оппозиционности и сопротивления. Гораздо существеннее, что в этом мире, как пишет С. Жижек, «…сопротивляются» все – от геев и лесбиянок до выживающих правых, – так почему бы не сделать логический вывод о том, что этот дискурс «сопротивления» стал сегодня нормой и, по существу, главным препятствием для появления такого дискурса, который действительно поставил бы под вопрос господствующие отношения?» [79, с. 77]. Сам Жижек анализирует под этим углом феномен известного мультфильма «Шрек» («Shrek»), ставшего для многих едва ли не знаменем нонконформизма, но представляющего в действительности самый типичный образ доминирующей идеологии:

Вместо поспешных похвал в адрес этих смещений и переписываний как потенциально «подрывных» и превращения «Шрека» в иное «место сопротивления», следует сфокусировать внимание на том очевидном факте, что, несмотря на все эти смещения, рассказывается та же самая старая история. Короче говоря, истинная функция этих смещений и ниспровержений состоит именно в том, чтобы сделать традиционный нарратив осязаемым для нашего «постмодернистского» времени – и таким образом уберечь нас от замены его новым нарративом (выделение автора цитаты. – В.К.) [79, с. 81–82]

Итак, мы вплотную подошли к выводу о том, что как политическая идеология с ее жестким противопоставлением «Запада» и «Востока», либерализма и фундаментализма, так и рекламно-кинематографическая утопия с ее мультикультуралистским пафосом равно являются десигнаторами более существенного структурного разлома в априорных основаниях современного культурного сознания. С точки зрения структуралистской методологии, искомое можно назвать первичной структурой, или «ноль-институцией». С позиций семиотики и аналитического дискурса его можно именовать «жестким дезигнатором» В.Агапов в статье о трэше в современном кино так проясняет это понятие:

Что такое «жесткий дезигнатор»? Это то свойство, которое сохраняется у вещи в любом из возможных миров. Жижек уверен, что ошибка тех, кто ищет такое свойство, заключается в том, что они не видят его в упор. Таким жестким дезигнатором, спасающим знак от девальвации, является само пустое означающее. Но у этой загадки может быть и другое решение: таким жестким дезигнатором можно объявить саму способность вещи перетекать в возможные миры. Неспособность вписаться ни в один из возможных миров без остатка и заставляет прибегать к знакам, наделять вещь ярлыком так, словно только этому ярлыку и даровано право скользить меж мирами. Избыток оказывается той ущербностью, которую никакой смысл не в состоянии исправить [18, с. 92]

Найти подобную перетекающую вещь можно практически в любом произвольном наборе фантастических фильмов. Скажем, во всех нашумевших сиквелах «Матрицы» («Matrix»), «Терминатора» («Terminator») и «Чужих» («Aliens») морфология чужеродных вещей – космического монстра, самоклонирующихся киборгов или интерактивной компьютерной программы – не искажает общего для них содержания. Терминатор – это, если разобраться, идеал современной вещи, поскольку полностью соответствует всем рекламируемым ее качествам: антропоморфность, долговечность, многофункциональность, самообучаемость, максимальная компьютеризованность и т.п. Отсюда всю трилогию можно трактовать как фильмы о всепоглощающей любви к бытовой технике. Невозможность обладания всеми ее моделями и поколениями, невроз, вызванный этой невозможностью, – вот что является основным содержанием сюжета. В первой части дилогии вещь отбивается от рук, выходит из-под власти владельцев, но во второй счастливо приручается, зато здесь же возникает другая, более новая и совершенная вещь – жидкокристаллический Терминатор «Т-1000» – модель следующего поколения, невозможность обладать (пока) которой и становится причиной нового невроза. В «Терминаторе-3» согласно всем законам жанра с конвейера сходит еще более притягательная модель (не случайно она наделена сексапильной женственностью), и вновь повышается градус потребительского интереса.

Та же самая логика обусловливает неожиданный для зрителей сюжетный поворот в двух продолжениях «Матрицы». Заявленная в самом названии третьей части «Революция» оказывается на деле всего лишь примирением людей и машин. Но разве эта ситуация могла разрешиться иначе, учитывая всю амбивалентность статуса Матрицы уже в первой части? Характер этой амбивалентности Жижек определял в свое время следующим образом:

Последняя несообразность фильма касается двусмысленного статуса освобождения человечества, которое провозглашает Нео в финале. В результате вторжения Нео в Матрице возникает «системная ошибка». В то же время Нео обращается к людям, еще пребывающим под властью Матрицы, как спаситель, который научит их, как освободиться от зависимости, и тогда они смогут действовать наперекор законам механики, сплавлять любые металлы, летать по воздуху. Однако проблема состоит в том, что все эти чудеса возможны, лишь, если мы останемся внутри ВР (виртуальной реальности), контролируемой Матрицей, и всего лишь немного изменим правила. Наш «реальный» статус останется прежним – мы будем рабами Матрицы, только, как не раз бывало раньше, немножко выиграем по части облегчения режима нашего ментального узилища. Но окончательным исходом из-под контроля Матрицы и вступления нас, жалких обитателей разоренной поверхности Земли, в «реальную» реальность здесь и не пахнет [83, с. 97–98].

И действительно, суть «освобождения» Нео заключалась лишь в переходе на самый высокий, «юзерский», то есть пользовательский, уровень. Протестировав все возможности компьютерной программы, Нео превращается в демиурга только внутри этого пройденного уровня, тогда как новые чудеса и сюжетные открытия требует обязательного сотрудничества со следующими версиями Матрицы.

Наконец, и в тетралогии «Чужой» закономерным финалом (имеется в виду «Чужой: Воскрешение» Ж.-П. Жене) становится настоящее породнение монстра и до того бескомпромиссно противостоявшей ему героини. Впрочем, еще до этой политкорректной развязки в каждой из предыдущих частей обязательно появлялся персонаж (как правило, ученый), восхищающийся Чужим и открыто завидующий ему. Мечта о своеобразном синтезе человечества с этой идеальной машиной убийства и становилась основной нарративной пружиной. В этом смысле Чужой – это не просто бытовая или военная техника, как в случае с «Матрицей» и «Терминатором», но некий футуристический предел генной инженерии или нанотехнологии. Более перспективная вещь вызывает потому и большую фобию36.

Следуя далее лакановской триаде «Реальное – Символическое – Воображаемое»37, нужно вдобавок упростить эту видимую вещь до модуса элементарного психического содержания, которое она трансформирует и замещает. В терминах Лакана мы будем иметь дело с объектом-причиной желания – мерой связанности Реального, Символического и Воображаемого, мерой психического искажения вещи желанием и взглядом. Ведь, в самом деле, первичным основанием, ноль-институцией для бесконечного ряда мифологических отражений вещи является нечто самое элементарное – например, само телесно-вещественное мышление, абсолютизм и универсальность установки на соотнесение всякого явления с телом. Именно это объединяет виртуальное кинематографическое насилие38 и пугающую риторику идеологии, эротизм рекламы и антропоморфизм всех структур современного быта. Травматическое (травма – это и есть вечно длящееся событие, требующее для себя символического щита) соотнесение всякой вещи с телом и обратное овеществление любого телесного содержания – вот искомая ноль-институция современной массовой культуры.

Не случайно, что выражением состояния предельного ужаса служит во многих фантастических картинах вид расчлененного тела (таков трансгрессивный образ мозаики из человеческих тел в нашумевшем фильме ужасов новой волны «Джиперс Криперс» («Jeepers Creepers») или травмирующие сцены из научно-фантастической ленты со знаковым названием «Сквозь горизонт» («Event horizon»), где космический корабль, выйдя за границы физической реальности, попадает прямо в ад, но визуальное воплощение этих адских кошмаров мало чем отличается от стандартной «расчлененки»).

Другой пример подобной перверсии психологических явлений в область соматического опыта – рекламные образы наслаждения, которое, с одной стороны, тотально запрограммировано на чувственные удовольствия и технику наслаждения собственным телом, а с другой – и здесь тело выступает в качестве сочетания отдельных деталей или эрогенных зон, скрепляющихся и приводящихся в действие центром удовольствия в виде рекламируемого продукта. И точно также, как в фильмах ужасов, травматические и болезненные симптомы соответствуют здесь локализации и нарушению этой иллюзорной целостности.

Но о чем собственно свидетельствует этот жесткий десигнатор травматической перверсивной телесности? Для того чтобы ответить на этот вопрос, требуется выйти за рамки символической структуры, в некую соседнюю область.


2.3. Вещь как объект-причина желания


Итак, если взять за основу гипотезу о том, что образ нашего отношения к вещам – это травма перверсируемой телесности, то необходимо теперь найти транзитный выход в символические структуры того содержания реального, что характеризуется глубоким тектоническим разломом, следы которого мы находили в дискурсе и мифологии массовой культуры.

До сих пор мы занимались внешними слоями структур повседневности – языком как первичной формой соблазнения вещью, мифологическим образом, который можно соотнести с психоаналитической категорией
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   24

Свързани:

Система вещей в антропологической перспективе iconАпокриф иоанна 1
Учение [спасителя] и [откровение] тайн [и] вещей, сокрытых в молчании, [тех вещей], которым обучил он Иоанна, ученика [своего]

Система вещей в антропологической перспективе iconМихаил Григорьевич Рабинович Судьбы вещей Сканирование, распознавание и вычитка Никольский О
«Вещи имеют свою судьбу», – говорили в древности. И в самом деле, есть на свете много вещей, переживших удивительные приключения,...

Система вещей в антропологической перспективе iconМария семенова поединок со змеем
У россии, как у большого дерева, большая корневая система и большая лиственная крона, соприкасающаяся с кронами других деревьев....

Система вещей в антропологической перспективе iconРаннегреческая натурфилософия фалес
Большинство первых философов полагали начала, относящиеся к разряду материи, единственными началами всех вещей; из числа все сущее...

Система вещей в антропологической перспективе iconУчение церкви 0 воплощении сына божий с антропологической стороны и основные искажения этого учения
Учение церкви 0 человеческой природе нового ^ адама, господа нашего иисуса христа

Система вещей в антропологической перспективе iconКлассный час «Тайны простых вещей. Хранители домов» Для учащихся 7-9 классов Подготовила: Михайлова С. Б., учитель русского языка и литературы С. Абрамово 2012г Пояснительная записка
Классный час «Тайны простых вещей. Хранители домов» разработан для учащихся 7-9 классов

Система вещей в антропологической перспективе iconЗакон основа государства
Культурно-познавательный туризм: современные достопримечательности в исторической перспективе

Система вещей в антропологической перспективе iconАвтореферат разослан «14»
Политика трансграничного сотрудничества республики беларусь в европейской перспективе: региональное измерение

Система вещей в антропологической перспективе iconСовременное положение российского высшего профессионального образования в исторической перспективе (на примере ивановской области)

Система вещей в антропологической перспективе iconИмя Фирма Деятельность Интерес/предложние Инесе Грава
В перспективе производство пиломатериалов; каркасных домов производства столярных изделий

Поставете бутон на вашия сайт:
Документация


Базата данни е защитена от авторски права ©bgconv.com 2012
прилага по отношение на администрацията
Документация
Дом